Незаметно прошло уже чуть больше десяти дней с тех пор, как я провёл внутренний семинар. Он назывался «Печатная революция эпохи ИИ»: взяв за зеркало средневековую печатную революцию 1450-х, мы вглядывались в революцию ИИ, сквозь которую проходим сейчас. Само выступление закончилось благополучно, но дольше всего во мне жили не слайды, а одна мысль, тихо поселившаяся, пока я их готовил. Возможно, этот текст — как раз попытка неторопливо её распутать.
Всё началось с одного видео. Boris Cherny, инженер, создавший Claude Code, сказал в одном выступлении примерно следующее: если выбрать в истории технологий одну-единственную сцену, больше всего похожую на то, что происходит сейчас, — это будет печатный станок Европы 1400-х годов. Фразу можно было пропустить мимо ушей, но она почему-то никак не выходила у меня из головы. Я как раз готовил доклад для внутреннего семинара, так что решил: раз уж взялся, раскопаю эту метафору до самого конца. Действительно ли печатная революция 1450-х похожа на нынешнюю революцию ИИ — и если похожа, то куда в итоге привёл тот переворот.
До появления печатного станка книга была вещью, которую переписывали вручную, экземпляр за экземпляром. Говорят, на одну Библию уходил пергамент с двух сотен овец, перья нескольких десятков гусей и восемнадцать месяцев труда переписчика. Книги, разумеется, были редкостью, да и писали их немногие — духовенство, учёные, знать. Но в 1450-х появляется станок Гутенберга, и картина меняется. Число европейских городов с собственной типографией за пятьдесят лет выросло с нуля до 236, цены на книги упали почти на 75 процентов, а количество выходящих в свет книг взорвалось в самом буквальном, экспоненциальном смысле. Печатный станок всего лишь занял место переписчика между автором и публикацией — но общий объём существующих в мире текстов разросся до масштабов, несопоставимых с прежними.
А что, если наложить эту картину прямо на 2020-е? Людей, умеющих читать и писать код, по-прежнему меньшинство. Говорят, кодить умеет лишь около 0,5 процента населения планеты — и эта цифра странным образом перекликается со статистикой, по которой в Англии 1500 года поставить подпись под собственным именем могли примерно 10 процентов взрослых мужчин. Поэтому программа долго оставалась вещью редкой и дорогой, которую стежок за стежком создавали руки немногих, прошедших долгую выучку. Но вот теперь на место программиста — между автором замысла и распространением — приходит ИИ. Дизайнер, бухгалтер, операционный менеджер, толком не зная кода, сами собирают и используют собственные рабочие процессы. Именно в этой точке и оказался самый большой инсайт, который я вынес из подготовки к семинару: ИИ — это печатный станок цифровой эпохи. Как станок штамповал тексты, так ИИ штампует код, — и не станет ли тогда число программ расти экспоненциально, как когда-то росло число книг? Возможно, тот самый отрезок — первые пятьдесят лет после станка, когда предложение книг взорвалось, — мы проходим прямо сейчас, на втором-третьем году после того, как ChatGPT сделал генеративный ИИ массовым.
Значит ли это, что программист исчезнет, как исчез переписчик? Чем глубже я, готовясь к семинару, закапывался в историю типографий, тем отчётливее видел прямо противоположную картину. Ранний печатник был предпринимателем-одиночкой: сам отливал литеры, сам набирал, наносил краску, печатал, правил, переплетал и сам же продавал готовое. Но когда книги хлынули потоком, работа внутри типографии стала постепенно дробиться — и в этом процессе, что особенно интересно, некоторые профессии не только не исчезли, а, наоборот, вышли на первый план. Печать была делом чудовищно дорогим, поэтому появился publisher, решавший, какие книги печатать; а из-за того, что одна и та же ошибка воспроизводилась без изменений в тысячах экземпляров, появились editor, отбиравший и шлифовавший рукописи, и corrector, сверявший пробные оттиски с оригиналом. Рассказывают, что одна римская типография в 1472 году, неверно оценив спрос, не смогла продать 12 475 книг и дошла до того, что отправила прошение самому папе. Чем легче становилось само копирование, тем дороже ценился глаз, способный решить, что печатать, и глаз, способный проверить, напечатано ли как следует.
Мне стало казаться, что эта сцена заранее показывает, где встанет инженер эпохи ИИ. То, что опустил vibe coding, — это нижняя планка входа в программирование. Штамповать код теперь может кто угодно, но чтобы наштампованный код выжил как настоящий сервис, он должен отвечать техническим требованиям — скорости, надёжности, безопасности, — а прежде всего быть тем, чего кто-то действительно хочет. Не выйдет ли так, что в эпоху, когда программы льются потоком, именно умение решать, что строить, и проверять, построено ли как следует, станет новой специализацией инженера — как когда-то в типографиях ею стали editor и corrector? Закончив семинар, я вынес для себя свою — пусть и сугубо личную — уверенность в том, что в эпоху ИИ роль инженера станет только важнее.
Говорят, к исходу печатной революции мир стал местом, где читать и писать умел каждый. Станет ли тогда общество к исходу революции ИИ таким, где каждый создаёт и использует свои собственные программы? Каким инженером окажусь в том времени я, и что будет создавать, чем будет жить в том мире наш ребёнок — два этих будущих сами собой встают рядом, и я ловлю себя на том, что тихонько их себе представляю.